Салимат Хугаева
Человеческое счастье, как принято думать, определяется многими показателями. Это и разделенная любовь, и хорошее здоровье, и покоренные вершины, и чистое голубое небо, и материальное благополучие, и любимая работа, и еще многое другое. До недавнего времени со всем этим я тоже была согласна. А вот теперь абсолютно точно знаю - истинно счастлив тот, кто не находился в Цхинвале во время его расстрела. Да, я не оговорилась, ибо с 1 по 6 августа наш город обстреливали. Начиная с 7 августа приблизительно с 23:30 его уже расстреливали. Расстреливали старательно, безжалостно, жестоко, с каким-то сатанинским рвением.
Среди защитников Цхинвала наряду со взрослыми мужчинами-воинами были даже 15-17 летние юноши, готовые отдать жизнь за свою Родину. Кроме желания отстоять свою независимость у многих из них не было ничего, даже оружия. Помню такой случай: мой двоюродный брат и родной племянник 16-ти лет оказались в одном отряде, имея на двоих один автомат. Брат в свое время отслужил в армии, да и половину жизни уже прожил. Как правило, они стояли на посту на южной окраине города, на выезде в Цхинвал со стороны грузинского села Никози. Здесь были расставлены бетонные заграждения высотой около полутора метров. Заступая на дежурство, брат как старший по возрасту и по званию приказывал племяннику: «Из-за заграждения не высовываться», - и добавлял: «Если вдруг меня убьют, бери автомат и обороняйся. На меня внимания не обращай, я все-таки уже пожил».
В августе 2008 года хорошо надрессированные американскими инструкторами орды грузинских «ястребов» черной тучей двинулись на Южную Осетию. Они прошлись по многим селам Знаурского и Цхинвальского районов, по столице Южной Осетии с победным воплем, не жалея никого и ничего на своем омытом кровью пути. Их не смущало ничто. Они не испытывали никакой неловкости, когда выпущенные из их орудий пули и снаряды превращали в кровавое месиво мягкую человеческую плоть и в пепел нажитое не одним поколением осетин добро. Им было удобно и уютно в их человеческом облике со звериным оскалом. Им всем было удобно... Удивительно, против всех законов человеческой морали, но факт.
Со 2-го по 6-ое августа бои шли за стратегически важные высоты вокруг Цхинвала, которые с переменным успехом оказывались то у нападавших грузинских «ястребов», то у обороняющихся защитников Южной Осетии. Приграничные с Грузией села Сарабук, Дменис, Дидмуха, Мугут не всегда выдерживали натиск врага и часто, хоть и ненадолго оказывались в руках грузинских варваров.
Отдаленный гул разрывающихся снарядов, частые жестокие ночные обстрелы «сердца» Южной Осетии - Цхинвала, краткие сводки военной хроники по местному каналу, тревожные сведения об убитых и раненых в рубрике «экстренный выпуск», опустевшие улицы города, нескончаемые, ни к чему не приводящие мониторинги мест боев представителями ОБСЕ в Южной Осетии, жизнь на привозной воде, страх за жизнь родных и близких, тревога в глазах окружающих, грусть в глазах детей, лениво тянущееся время от новостей до новостей, вот чем мы жили в войну 1989-1992 г.г., и в войну 2004 года и с 1 по 7 августа 2008 года. И много, очень много лжи и фальши из телевизора по всем без исключения грузинским телеканалам. Оказывается мы, осетины, являемся «сепаратистами» раз хотим жить, а русские «агрессорами» раз не дают осетин уничтожить. Помнится, осенью 1986 года самолетом прилетела из Москвы в Тбилиси. Чтобы доехать до автостанции взяла такси. Тогда Грузия вела борьбу за выход из состава СССР. Нескончаемое людское море заполнило весь Тбилиси. Люди шли, размахивая гамсахурдиевскими бордово-черными флагами (у грузин на каждого президента свой флаг), выкрикивая антироссийские лозунги и неся в руках транспаранты аналогичного содержания. Недолго думая, шофер такси, на котором я ехала, схватил флаг с заднего сидения, высунул его в окно, нажал на сигнал и выкрикивая поочередно то: «Да здравствует независимая Грузия!», то: «Долой русских оккупантов!» в эйфории влился в поток движущихся к центру города машин. Я не могла у него не спросить: «За что вы так не любите русских?», на что он с топорным грузинским акцентом ответил: «Да надоело кормить эту голодную Россию». Оп-па! Ни много - ни мало. Это оказывается «великая» Грузия кормила столетиями «маленькую» Россию. И никак не наоборот.
Нельзя сказать, что вечером седьмого августа мы поверили в заверения Саакашвили о прекращении огня и в объявление перемирия, зная его как непоследовательного и безответственного политика. Но предстоящая встреча сопредседателя СКК с югоосетинской стороны Б.Чочиева с представителем Грузии Т.Я. Якобашвили нас как-то убедила в том, что наконец-то проведем одну спокойную ночь. На всякий случай положили рядом сумочки с документами и легли спать, впервые с первого августа, переодевшись в ночные рубашки. Я не знаю. Сколько мы успели поспать, измученные предыдущими бессонными ночами, но проснулись мы уже в аду. Вокруг стоял грохот такой силы, что ушам было больно. Там далеко за домами, горами, насколько охватывал глаз вдоль линии горизонта, стояло широкое полотнище темно-красного зарева. Вспыхивая на его фоне оранжево-красным цветом, огромные смертоносные шары ярко-красного цвета в несметном количестве летели на спящий город, сея разрушения, пожары, смерть.
Горячий воздух, содрогающийся от множества разрывов был отвратительно тяжелым. Кругом все горело, дребезжало, ахало, ухало, казалось, стены ходили ходуном. Обезумевший от охватившего его ужаса старик-сосед почти раздетым бегал от одной двери к другой, барабанил по ним и кричал что было сил: «Всем вниз, быстро вниз, здесь наверху погибнем!». Схватив, что было, под руку, одежды, сумки с документами, мы кинулись вниз. Невозможно было пробежать ни одного лестничного пролета так, чтобы не упасть. Ударные волны, следующие в беспорядке, толкали нас то вперед, то назад, то отбрасывали к стене, то нещадно били о перила. Люди падали, больно ударялись, стонали от полученных ударов, но не останавливались, поднимались и шли дальше вниз к осточертевшему, уже ненавистному, но единственно, более-менее надежному убежищу-подвалу. С горем пополам мы дошли до площадки третьего этажа. Здесь нас уже ждали выведенные стариком-соседом три немощные бабулечки. Взяв их под руки, мы продолжили движение. С первого этажа навстречу пошли две женщины на помощь нам. Прижимаясь друг к другу, с фонарями в руках они остановились, и мы, то падая, то поднимаясь, помогая тем, кто послабее, дошли до площадки первого этажа. Где-то совсем рядом громыхнуло раз, два, три...
Вокруг от разрывов стало светло как днем. Ударной волной выбило двери одной из квартир на первом этаже, стены затряслись, окна задребезжали и посыпались стекла. Все попадали. Меня с такой силой отбросило к стене, что на миг показалось, все внутренности вывернуло наизнанку. Осколки от разорвавшихся снарядов зачастили о стены, ступеньки, об асфальт. Медлить было нельзя. Страх был, ужас тоже, а вот паники не было. И мы, не произнося ни слова, помогая друг другу, добрались наконец до места. Разместились, кто где. Каждый пытался дозвониться до своих, но связи уже не было, не было и света. Таким образом, мы были лишены связи с внешним миром. Единственная связь, которой мы могли пользоваться, это связь с обитателями соседнего подвала, находящегося под четвертым подъездом. Общались мы вплотную, подойдя к разделяющей нас стене, почти крича. Договорились немедленно делиться всеми поступающими новостями, хотя, судя по интенсивности обстрела, хорошими эти новости вряд ли могли быть. Стали ждать. Время шло час за часом, но ничего не изменялось. От разрывающихся вблизи снарядов на миг озарялось все вокруг и дом, казалось, начинал дрожать от фундамента. Нередко было ощущение того, что он сложится как карточный домик, а люди останутся погребенными под ним. Несколько раз попытались подняться в подъезд, но осколки в таком количестве и так угрожающе стучали по стенам, полу и ступенькам, что мы тут же возвращались обратно. А где-то совсем близко или может чуть дальше с оружием в руках стояли насмерть наши мужчины: братья, мужья, сыновья...
Чтобы хоть чем-то себя занять стали сооружать из подручных средств (ящиков, старых дверей, картонных коробок) сиденья. А в голове вертелась только одна мольба: « Господи, сделай так, чтоб поскорее все кончилось!» Но время уже шло к утру, а изменений никаких не было. Обстрел не прекращался ни на минуту.
Из-за отсутствия связи мы не могли знать, что происходило в других районах города, в деревнях. Где-то в шестом часу утра мы услышали первую страшную весть: село Хетагурово, расположенное всего в нескольких километрах западнее Цхинвала, заняли грузины. Это означало только одно: нас хотят отрезать от Северной Осетии, а следовательно, и от России. Завладев Зарской дорогой - дорогой жизни, нас будут хладнокровно уничтожать. Мы понимали, что самая незавидная участь ждет защитников Цхинвала и молодых девушек. Эти нелюди церемониться не будут. Единственная надежда была на миротворцев. По своей наивности мы были уверены, что миротворцев трогать не будут, а они защитят нас. Ближе к рассвету сырость в подвале стала невыносимая, влажная одежда прилипала к телу, дышать становилось все тяжелей. В глубине продолговатого помещения на старой перевернутой вверх дном бочке догорала свеча. В полумраке лица людей казались неживыми, серыми. То тут, то там раздавались тяжелые, глухие вздохи измученных женщин. В эту ночь мы не спали совсем. Все ждали. Первые лучи восходящего солнца просочились в крохотное оконце, пробитое в стене. От грядущего дня ждали слишком многого: раз по неизвестным нам причинам ночью российским миротворцам не удалось остановить огонь, то с наступлением дня они непременно отведут грузинские военные формирования на исходные позиции; будет налажена связь, и мы, наконец-то, узнаем о судьбе родных и близких. Поступят вести с мест боев, ведь среди нас находились женщины, сыновья и мужья, которых всю эту сумасшедшую ночь находились на поле боя, в то время как, судя по мощи обрушившегося огня, простреливался каждый квадратный сантиметр площади. Однако время шло, а огонь все не прекращался, и новостей никаких не было. То ли от промозглой сырости, то ли от жуткой угнетающей неизвестности многих начало знобить. Свеча давно догорела, стало совсем темно в глубине подвала. У нас оставалось еще два фонарика, но зажигали их в исключительных случаях. Например, если кому-то не хватало воздуха и приходилось выводить поближе к выходу. Прошло еще немного времени. Вдруг мы услышали прямо над собой оглушающий рев моторов. Первая пришедшая в голову мысль: «Миротворцы!», тут же отмела следующая: «У российских миротворцев самолетов нет!» Кто-то во все горло орал на улице: «Воздух, воздух!» Голос был мужской. В соседних подвалах поднялся переполох. Приняв самолеты за российские, люди от переполнивших их чувств выбегали на улицу, махали руками, кричали. Однако как только раздались разрывы сброшенных бомб, они поняли, что жестоко ошиблись и кинулись врассыпную, кто куда. Таким образом, к нам попала женщина из соседнего подвала, растерявшаяся от пережитого ужаса. Самолеты сделали еще несколько заходов. Сомнений быть не могло, нас грузины начали бомбить уже с воздуха, и это уже не «плановый» обстрел Южной Осетии, а настоящая война! На ОБСЕ мы особых надежд не возлагали никогда, но российские миротворцы?! Где они? Неужели они нас оставили на растерзание этим извергам? Неужели не могут ничего сделать? Как там наши ребята? Живы ли? Вопросов было ой как много, а ответа ни одного.
Обманутые в своих надеждах на то, что утром огонь прекратится или хотя бы наступит временное затишье, люди как-то сникли, растерялись. Одни тихо плакали, другие сидели как вкопанные, третьи щелкали мобильниками в надежде дозвониться куда-нибудь. От неизвестности, от разрывов, не прекращающихся ни на миг, от темноты ограниченного в размерах пространства, от нехватки свежего воздуха, казалось, можно было сойти с ума. Что-то надо было делать, хотя бы для того, чтобы чем-то себя занять. Но что? Для начала мы с соседкой, живущей на первом этаже, решили посмотреть реальности в глаза. Итак, российские миротворцы не смогли остановить огонь по неизвестной нам причине, сколько смогут продержаться под таким натиском врага наши ребята, большой вопрос, и смогут ли продержаться вообще без помощи наших братьев с Севера Осетии и России. Как скоро в России узнают о нашем бедственном положении, зависит, в том числе и от журналистов, а находятся ли они здесь или нет, мы также не знали; покидать подвал, каким бы жутким он не казался, неразумно. И мы решили подняться к ней на первый этаж, взять свечи, теплые вещи, что-нибудь съестное, воду, лекарства. Так как каждая лишняя минута, проведенная вне подвала, могла оказаться последней, она некоторое время сидела и вспоминала, где в квартире, что лежит, я старалась запомнить. Обязанности распределили следующим образом: она собирает все необходимое на кухне, я между тем, заранее зная где, что лежит, забираю вещи. На том и порешили. Люда выбрала из небольшой связки ключ от входной двери, взяла его правой рукой зубчиками вниз, чтобы как можно быстрее воткнуть в замочную скважину. Направились к выходу, стали ждать. Как только отгремели последние разрывы от снарядов залпового огня, кинулись наверх. Она впереди, держа наготове ключ, я за ней. Пули градом бились об асфальт. Дверь подалась легко и каждая кинулась выполнять свою часть задания. Я была уже в прихожей, когда разрывы от следующего залпа орудия, бьющего по нашему пятачку, возобновились. Дверь в прихожей была открыта, и меня выбросило волной на площадку. Машинально выпустив узел с вещами, ухватилась обеими руками за перила и тут же увидела свою «боевую» подругу, сидящей на полу в прихожей. В следующие мгновение мы уже бежали вниз, за нами с громким треском захлопнулась дверь. Отдышавшись немного, принялись обустраивать наше временное обиталище. Зажгли свечу, соорудили импровизированную кровать из ящиков, битых кирпичей и картонных коробок.
В этом нам активно помогал старик-сосед. Он принес из темноты подвала старую дверь, положил на кирпичи, сверху постелил картонку и какие-то мешки. В целом получилось что-то похожее на убогое жилище. Разделили теплые вещи так, чтобы каждой что-то досталось, напоили нуждающихся лекарствами, сложили сухари, хлеб, воду и две банки рыбных консервов на бочку, старик вынес банку компота. Разобравшись с нехитрыми сооружениями, мы стали вслушиваться в многолосую жуть окружающую нас, стараясь уловить звуки снарядов, выпускаемых в наше сторону. Ничего невозможно было разобрать. Разрывы и выстрелы из орудий слились в сплошной то усиливающийся, то несколько ослабевающий, но не прекращающийся ни на секунду, гул. На этом фоне пулеметные и автоматные очереди казались детской забавой. Около полудня раздался лязг гусениц об асфальт. Нельзя было по звуку разобрать, танки проехали или БМП, а тем более невозможно было определить, сидя в подвале, кому они принадлежат. Если российские, то мы спасены, ну а если грузинские, то, скорее всего, это конец. Помня об утренней ошибке с самолетами, боялись выйти на улицу. Все засуетились, частично столпились у выхода. Заметив наше волнение, со всем уж тугая на ухо бабуля встрепенулась и начала ко всем приставать с вопросами «Что-нибудь случилось? Грузины ворвались?». Что мы ей могли ответить, когда сами толком ничего не знали. Одна из женщин тихо плача повторяла «Как я ей завидую, как же я завидую, что она не слышит этого всего». В жуткое многоголосье добавились новые смертоносные звучащие долго выстрелы с последующими разрывами. Сомнений быть не могло - это были танки, скорее всего танки. От «мух» на БМП звуков такой силы не может быть. Все замерли. Мимо пробежала вооруженная пулеметами и автоматами группа ребят в камуфляжной форме, потом еще и еще. Через несколько минут завязался бой. Трескотня автоматных очередей долго не замолкала, взахлеб трещали пулеметы. Стоя внизу у входа в подвал мы прислушивались к происходящему снаружи. С той стороны, где по нашим расчетам шел бой, бежала босоногая молодая женщина, крича на ходу, что есть мочи: «Нет, нет!» Мы вдвоем выбежали на площадку и стали звать: «Сюда, к нам!» Она нас не слышала и через мгновение скрылась за углом соседнего дома. Это что же еще страшнее произошло, заставившее эту несчастную бежать через простреливаемые со всех сторон дворы?! Вернувшись вниз, мы переговорили с обитателями соседнего подвала, но ничего обнадеживающего не услышали. Через щель в стене они поделились тоненькими свечками, используемыми обычно в церкви. Чтобы хоть как-то поддержать силы, съели по сухарику и запили водой. Женщина, приблудившая к нам утром, наглотавшись фенозепама, в полудреме лежала на смастеренном нами утром топчане. Старушки тихо сидели и покорно ждали своей участи. Мы расположились тут же. Время шло. Все молчали, и каждая думала о своем, а все вместе об общем, наболевшем, о постигшем нас горе. Не имея возможности знать, что происходит, строили свои предположения, догадки. Над нами опять прогромыхали самолеты, судя по звуку, задевая крыши домов. От разрывов бомб сотрясались стены. То тут, то там вспыхивали бои. Доведенный до отчаяния своим бездействием старик со второго подъезда, не обращая ровно никакого внимания на происходящее кругом, забегал во все подвалы и просил хоть какое-нибудь оружие. Обезумевший он даже не понимал всей нелепости своей просьбы. Откуда у нас, женщин, немощных стариков и детей, загнанных войной в подвалы могло быть оружие?! Все у кого оно было, и кто мог стрелять, давно уже были на поле боя.
К концу дня по подвалам пополз слух о том, что грузины напали на миротворцев. Есть убитые. Почувствовав, как земля уходит из под ног от услышанного, я прислонилась спиной к грязной, влажной стене и, соскользнув по ней, оказалась на земле. Сознания своего не теряла, но ноги стали какими-то ватными и не держали меня. Мне дали капли и пересадили на топчан. Все сидели мрачные, как в воду опущенные. Во-первых, жалко было массово безвинно убитых, во-вторых, вместе с их уходом в мир иной растаяла под ноль тлевшая еще где-то в глубине души призрачная надежда на то, что миротворцы каким-то чудом смогут остановить эту кровавую бойню.
Пошли вторые сутки нашего нелепого заточения. Уличные бои стихли, не было слышно бронетехники и самолетов, зато непрерывно и нещадно с удвоенной энергией нас поливали огнем грузинская крупнокалиберная артиллерия и ракетные установки. Наше убежище почти не защищало слух от невероятного грохота. Иногда грохот становился столь чрезвычайным по силе, что люди невольно закрывали ладошками уши. Но и это, конечно же, мало спасало. В голове шумело, в висках стучали незримые маленькие молоточки, в мозгу вертелся вопрос «Неужели это конец, и весь этот кошмар никогда не кончится, или кончится только со смертью?». Ведь она ходила рядом. Так мы провели еще одну мучительную ночь в душном подвале, не зная, молиться за родных, как за живых или оплакивать их как убитых. В пресыщенной влагой духоте у пожилой женщины, страдающей астмой, участились приступы удушья, и ее часто приходилось выводить к выходу подышать сухим воздухом. То одной, то другой становилось плохо. Некоторое время удалось поспать женщине, постоянно глотающей фенозепам, и бабуле, которая не слышала. В этой обстановке надо отдать должное тем женщинам, чьи мужья и сыновья сражались в столь неравных условиях с врагом в сотни раз превосходящим их по численности и боевой технике. Не зная об их судьбе ровным счетом ничего, эти жены и матери поражали своим спокойствием, сдержанностью, подчеркнутой внимательностью к слабым и немощным. Я преклоняюсь перед ними.
К утру из соседнего подвала передали, что есть известие о том, что днем с трех до пяти часов, грузины прекратят огонь и нам будет предоставлен коридор для перехода из Цхинвала в село Эргнети, то есть в Грузию. Ребятам же защищающим город, предлагалось сложить оружие в обмен на жизнь и покинуть пределы Осетии, перейдя на сторону врага. Это столь циничное по своей сути предложение, принесенное неизвестно кем, даже не обсуждалось нами. Услышали и забыли. Хотя надежда выйти из убежища живыми таяла с каждым днем, мы изо всех сил пытались держаться. Наши и без того скудные запасы неумолимо быстро таяли. Больше всего нас пугала возможность остаться без воды и свечек, а что касается еды, так ее мы почти насильно впихивали в себя, чтобы поддержать силы. Для того чтобы сэкономить свечи, решили переставить сиденья поближе к выходу, к дневному свету и не жечь их днем. Выдачу воды для питья тоже ограничили. Кто-то вынес еще банки с компотом, но они плохо утоляли жажду. Из запасов на зиму в подвалах были еще соленья, но они в нашем случае не подходили, после них очень хотелось пить. С наступлением утра возобновились уличные бои. Это говорило, в том числе, и о том, что ребята в основном живы и продолжают сопротивляться.
В соседнем подъезде, где находились дети, а кушать им уже было нечего, решились на отчаянный шаг испечь лепешки. Замесив без дрожжей тесто (я не знаю, в какой посуде) из нескольких горстей муки, залежавшейся у кого-то в подвале, они поставили старую буржуйку у входа в подъезд, растопили ее и тут же испекли одну лепешку. Вторую положили в духовку и в целях безопасности сами побежали в подвал. И в этот момент рядом с подъездом разорвалась граната, взрыв от которой накрыл печку, а вместе с ней и лепешку. У одной из девушек, мать которой была в числе пекущих, от испуга началось кровотечение. При чем, такое обильное, что от слабости она не могла встать. Через некоторое время мужчина из соседнего подвала принес весть о том, что грузины в упор расстреляли брата одной из наших женщин. Несчастный был глухонемым и, не до конца ощущая опасность, вышел на улицу. Сведения об убитых и раненых стали поступать все чаще и чаще. Говорят, у войны страшное лицо. Я бы сказала так, у войны нет лица. Страшное лицо и мерзкая душа у того, кто развязывает войну. К трем часам дня, конечно же, стрельба не прекратилась, наоборот, в ход пошла бронетехника. Я давно заметила, что женщина, часто принимающая снотворное, раз от раза становится уж совсем никакой. Подойдя к ней, я попросила ее не увлекаться седативами. Посмотрев на меня затуманенным взором, она спросила: «Куда бежать? Кругом одни грузины». И немного погодя созналась: «Понимаешь, я смерти боюсь. Возможно, так мне легче будет ее принять». Пожилая, больная женщина, разумеется, боялась. А кто из нас не боялся? Ближе к вечеру ко мне подошла другая женщина и сказала: «Может это эгоистично, но хочу из всех здесь находящихся умереть первой. Не хочу видеть, как будут издеваться над молодыми, в том числе и над моей дочкой». Позор тебе, Человечество, если в 21 веке такое возможно!
В обед к нашим бедам добавилась еще одна, нас стал преследовать какой-то отвратительный запах. Он напоминал трупный запах, смешанный с гарью. Сначала подумали, что он идет от дохлой крысы или кошки. Со свечой в руке обшарили закуток за закутком, но никакой тушки не нашли. Подошли поближе к выходу, но это нас нисколько не спасало. Здесь он становился еще сильнее, раздражал нос, вызывая дурноту, лез в легкие, желудок. И вдруг, о, ужас! Мы поняли, что запах шел с улицы! Уже смеркалось, когда к нам привели беженцев из южной окраины города, из района Гафеза. Их сопровождали два омоновца. Одного из них мы хорошо знали. Он держал магазин на нашей улице, и звали его Тимуром. Оставив беженцев на наше попечение, ребята вернулись на Гафеза за следующей партией беженцев. Но когда там выводили людей из подвала горящего здания, Тимура застрелил грузинский снайпер. Вновь прибывшие знали о положении не намного больше чем мы.
Это были в основном молодые девушки с опухшими от бессонных ночей веками и красными от слез глазами. Они были сильно напуганы, на наши вопросы отвечали сбивчиво, невнятно, перебивая друг друга. Однако, из их рассказов мы четко поняли, что их район полностью занят грузинами, что их самих чудом спасли наши ребята из ОМОНа, что там в подвалах еще остаются люди, что много погибших. Также мы узнали, впрочем, как и предполагали, что по вечерам грузинская бронетехника и пехота выводится назад из города, но оставляют в занятых домах на ночь снайперов. Все сошлись во мнении о том, что без помощи извне, наши ребята своими силами вряд ли смогут справиться при нынешнем раскладе сил. А помощи мы могли ждать только со стороны России. Смастерив еще несколько сидений, разместились, кто где. Шли уже какие по счету сутки нашей борьбы за выживание. В голове путалось все. У нас не было возможности помыться, привести себя хотя бы в относительный порядок, причесаться. Да какое там?! Выжить бы, узнать, наконец, что происходит! Это долгое ожидание смерти или еще можно надеяться на спасение? И вновь повторение требования к себе - надо держаться, надо быть сильной. Утро следующего дня тоже ничего нового не принесло. Уличные бои шли вокруг нас. Из входа в подвал мы наблюдали за бегающими группами и в одиночку вооруженными ребятами. Кто-то из них стрелял на бегу, кто-то из-за угла дома, гаража, дерева. Стреляли стоя, опустившись на одно колено, то одиночными, то очередями. Постепенно шум боя удалился в сторону улицы Ленина. Обстрел крупнокалиберными все никак не прекращался. Мы продолжали ждать. После обеда на какое-то короткое время обстрел прекратился. Подождав немного, не веря своим ушам, все потихоньку потянулись наверх. Со стороны улицы Островского во двор забежала группа вооруженных молодых людей, а с ними и наш сосед со второго подъезда. По всему было видно, что они только вышли из боя. Увидев нас, сосед требовательно так сказал: «Вернитесь назад в подвалы. Грузины весь город заняли». «Какой ужас, - громко воскликнула я, на что он мне ответил, - Вы еще не видели ужас!»
Мы остались стоять как вкопанные. Неужели есть еще страшнее того, что мы уже пережили?! В следующую минуту начался обстрел города с новой силой. То тут, то там стали вспыхивать уличные бои. Ребята приказали нам спрятаться, а сами побежали в сторону школы № 12. В следующем бою в районе школы №12, нашего соседа тяжело ранило. Мы, вернувшись назад, не знали, куда себя деть. Теснота пространства не давала нам возможности свободно перемещаться, и мы сидели или стояли, кто тихо плача, кто просто так. К вечеру поток беженцев с южной части и из села Гуджабаур возобновился. Приходили маленькими группами по двое, трое. Одна группа была побольше, мальчик лет тринадцати, несколько женщин и мужчина средних лет в инвалидной коляске с ампутированными по колено обеими нижними конечностями. Его вместе с коляской никак не могли спустить вниз по лестнице. Мы помогали снизу, они держали его сверху, бесполезно. Между тем, пули и осколки в таком количестве сыпались, что на площадке становилось очень опасно. Тогда мужчина попросил снять его с коляски, а ее отнести вниз и всех заставил тоже спуститься. Сам же, ставя обе руки на нижнюю ступеньку, следом перемещая туловище, живо спустился вниз. Когда осталось пройти две ступеньки его пересадили на подготовленную коляску и откатили вглубь подвала. Старик-сосед, воспользовавшись небольшим затишьем, успел подняться на третий этаж в дом одной из бабуль и принес оттуда пятилитровую канистру с водой, засохшую, но почти целую булку и свечи. В нашем положении это была большая удача. Стали ждать. Совсем поздно вечером пришли спецназовцы и тех, кто хотел, стали тоже небольшими группами переправлять через дико обстреливаемый город в бомбоубежища, поближе к центру. Следующую ночь мы провели уже в подвале шестой школы.
